Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для послевоенного перехода

С окончанием войны экономические проблемы не исчезнут. Они станут основным содержанием повестки любой власти, которая всерьёз возьмётся за перемены.

Прежде чем разбирать последствия, важно определить точку зрения. О послевоенном наследстве можно говорить через макроэкономические показатели, отраслевую статистику или институты. Здесь акцент делается на том, как всё это отразится на жизни обычного человека и какие последствия будет иметь для политического перехода. Именно массовое восприятие итогов войны и будет определять траекторию изменений.

Наследие, с которым придётся иметь дело, парадоксально. Война не только разрушала — параллельно она формировала вынужденные механизмы адаптации, которые при иных политических и институциональных условиях способны стать опорой для перехода. Речь не о поиске «позитивных» сторон происходящего, а о трезвой оценке реальной стартовой позиции — с её тяжёлым грузом и ограниченным, но всё же существующим потенциалом.

Несправедливо описывать экономику России образца 2021 года как исключительно сырьевую. К тому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достиг почти 194 млрд долларов — около 40% общего вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реально диверсифицированный сектор, который годами наращивал не только экспортную выручку, но и технологические компетенции и присутствие на международных рынках.

По этому сектору война нанесла самый болезненный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт упал до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже пикового докризисного значения. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался примерно на 43% ниже уровня 2021 года. Для продукции с высокой добавленной стоимостью западные рынки фактически закрылись: машиностроение и авиационные компоненты, ИТ‑услуги, сложная химия и другие сферы потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения резко сократили доступ к технологиям, необходимым для конкурентоспособности обрабатывающих производств. Парадокс в том, что именно та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, оказалась под максимальным давлением, тогда как нефтегазовый экспорт, во многом за счёт перенаправления потоков, удерживается значительно лучше. Зависимость от сырья, которую десятилетиями пытались уменьшить, стала ещё более жёсткой — на фоне потери прежних рынков для несырьевой продукции.

Это сужение внешних возможностей накладывается на давние структурные перекосы. Ещё до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Две декады жёсткой бюджетной политики, имевшей свою макрологику, обернулись хроническим недофинансированием региональной инфраструктуры: жилищного фонда, дорог, коммунальных систем, социальных объектов.

Параллельно шла последовательная централизация бюджетных ресурсов. Регионы теряли налоговые полномочия и финансовую самостоятельность, превращаясь в получателей дискреционных трансфертов из центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местное управление без ресурсов и прав не способно создавать нормальные условия для бизнеса и стимулировать развитие территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно. Судебная система перестала быть надёжным защитником контракта и собственности от произвольных действий государства, антимонопольное регулирование работало избирательно. Всё это — прежде всего экономическая, а не только политическая проблема: там, где правила меняются по усмотрению силовых структур, долгосрочные инвестиции вытесняются короткими горизонтами, офшорными схемами и уходом в серую зону.

Война добавила к этому наследию новые процессы, которые качественно изменили общую картину. Частный сектор оказался под двойным ударом: с одной стороны — вытеснение через рост государственного сектора, усиление административного давления и налоговых изъятий, с другой — размывание рыночной конкуренции как таковой.

Малый бизнес сначала получил дополнительные возможности — после ухода иностранных компаний и за счёт участия в схемах обхода санкций. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие процентные ставки и невозможность долгосрочного планирования полностью перекрывают эти нишевые выгоды. С 2026 года резко снижен порог применения упрощённой системы налогообложения — по сути, это сигнал многим малым предпринимателям, что в существующей модели им не отводится устойчивое место.

Отдельная, менее очевидная проблема — макроэкономические дисбалансы, накопленные за годы «военного кейнсианства». Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил рост показателей, но этот рост слабо был связан с расширением предложения товаров и услуг. Отсюда стойкая инфляция, которую Центральный банк пытается сдержать монетарными методами, не влияя на ключевой источник давления. Высокая ключевая ставка блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает военные расходы. С 2025 года рост концентрируется в отраслях, связанных с оборонным производством, в то время как гражданская экономика стагнирует. Этот дисбаланс не исчезнет сам собой — его придётся целенаправленно выравнивать в переходный период.

Официальная безработица находится на рекордно низких уровнях, но за этим показателем скрывается куда более сложная реальность. Оборонный сектор, по оценкам, обеспечивает занятость примерно 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы войны туда дополнительно пришли сотни тысяч работников. Военно‑промышленный комплекс предлагает зарплаты, с которыми гражданские предприятия зачастую не могут конкурировать, и значительная часть инженерных кадров, способных к инновациям, концентрируется на выпуске продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на фронте.

При этом не стоит переоценивать масштаб милитаризации: оборонка — не вся экономика и даже не её большая часть по объёму выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако оборонный сектор стал почти единственным драйвером роста: по оценкам аналитиков, в 2025 году на него приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся система стала военной, а в том, что основной растущий сегмент производит то, что не создаёт долговечных активов и гражданских технологий, а просто сгорает.

Дополнительно ситуацию осложнила эмиграция, которая выдавила за рубеж наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

Рынок труда в переходный период столкнётся с парадоксом: нехватка квалифицированных специалистов в растущих гражданских отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном секторе. Переток между этими группами не происходит автоматически: квалифицированный рабочий оборонного завода в депрессивном моногороде не превращается по щелчку в востребованного специалиста гражданской сферы.

Демографический кризис тоже не возник на пустом месте. Россия уже находилась в неблагоприятном тренде: старение населения, низкая рождаемость, сжатие числа людей трудоспособного возраста. Война превратила управляемый долгосрочный вызов в острое потрясение: многочисленные потери и ранения среди мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных, резкое падение рождаемости. Смягчение этого кризиса потребует времени, программ переобучения, активной региональной политики. Даже при удачно выстроенной стратегии последствия будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — что будет происходить с оборонным комплексом, если наступит перемирие, но политический режим принципиально не изменится. Военные расходы, вероятно, частично снизятся, но не радикально. Логика поддержания «боеготовности» в условиях нерешённого конфликта и глобальной гонки вооружений сохранит значительную долю милитаризации экономики. Прекращение огня само по себе не устраняет структурных деформаций, а лишь немного снижает остроту проблем.

Уже сейчас можно говорить о стихийной смене экономической модели. Прямое администрирование цен, директивное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным бизнесом — всё это признаки мобилизационной экономики, складывающейся не через один указ, а через повседневные практики. Для чиновников, выполняющих задачи при жёстком дефиците ресурсов, этот путь оказывается проще.

После накопления критической массы таких изменений обратить процесс будет крайне сложно — подобно тому, как после первых советских пятилеток и коллективизации возврат к рыночным практикам НЭПа стал практически невозможен.

При этом мир за годы войны изменился фундаментально. Пока в России сжигались ресурсы и разрушались рыночные институты, во многих странах происходил скачок: искусственный интеллект превратился в массовую когнитивную инфраструктуру, возобновляемая энергетика стала конкурентоспособной без субсидий, автоматизация сделала рентабельным то, что десять лет назад казалось утопией.

Это не отдельный набор технологий, который можно быстро освоить, а смена логики мировой экономики. Понять её можно только через практику участия: через ошибки адаптации, накопление опыта, формирование новых интуиций. Россия в этих процессах почти не участвовала.

Отсюда вытекает неудобный вывод: технологический разрыв — не только недостача оборудования и компетенций, которую можно восполнить импортом и обучением. Это ещё и культурный, когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос стали частью повседневности, мыслят иначе, чем те, для кого всё это — абстракция.

Преобразования внутри страны только начнутся, а глобальные правила игры уже сменились. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что война разрушила связи, но и потому, что сама прежняя «норма» исчезла. Это делает инвестиции в человеческий капитал, научно‑технический потенциал и возвращение диаспоры не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, понимающих новую реальность изнутри, никакой набор правильных решений не приведёт к желаемому результату.

Несмотря на тяжесть ситуации, позитивный сценарий возможен. Поэтому важно видеть не только масштаб накопленных проблем, но и реальные точки опоры. Главный источник послевоенного потенциала — не то, что создано в ходе конфликта, а то, что станет доступно после его окончания и изменения политических приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и современному оборудованию, снижение запретительных процентных ставок. Именно это способно дать основной «дивиденд мира».

При этом несколько точек опоры сформировались и в условиях вынужденной адаптации. Но это не готовый ресурс, а условный потенциал, который реализуется только при определённых институциональных правилах игры.

Первая точка — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Война ускорила переход к дорогому труду из‑за мобилизации, эмиграции и перетока кадров в оборонку, обострив нехватку человеческих ресурсов. Без войны этот процесс шёл бы медленнее. Это не подарок, а жёсткое принуждение, но экономическая теория и практика показывают: дорогой труд стимулирует автоматизацию и модернизацию. Когда расширять численность персонала дорого, бизнес вынужден вкладываться в рост производительности. Этот механизм сработает только в том случае, если у компаний появится доступ к современному оборудованию и технологиям. Иначе дорогой труд ведёт не к модернизации, а к стагфляции: издержки растут, производительность стоит на месте.

Вторая точка — капитал, запертый в стране из‑за санкций. Ранее он уходил за рубеж при первых признаках нестабильности, теперь же вынужден оставаться. При наличии эффективной защиты прав собственности эти средства могут превратиться в источник внутренних долгосрочных инвестиций. Но без надёжных гарантий запертый капитал не идёт в производство — он уходит в недвижимость, наличную валюту и иные защитные активы. Он станет драйвером развития только тогда, когда риск произвольного изъятия активов будет минимизирован.

Третья точка — разворот крупных компаний к локальным поставщикам. Санкции и разрыв цепочек вынудили бизнес искать российских партнёров там, где раньше всё закупалось за рубежом. Крупные структуры начали формировать новые производственные цепочки внутри страны, фактически поддерживая малый и средний бизнес. Это создало зачатки более диверсифицированной промышленной базы — при условии, что конкуренция будет восстановлена и эти поставщики не превратятся в новые монополии под защитой государства.

Четвёртая точка — расширение политического пространства для целевых государственных инвестиций в развитие. Долгое время сама идея активной промышленной политики, крупных инфраструктурных программ или серьёзных вложений в человеческий капитал встречала жёсткое сопротивление: приоритет отдавался накоплению резервов. Это частично защищало от расточительства, но одновременно блокировало нужные стране проекты. Война разрушила этот идеологический барьер, пусть и крайне опасным способом. Появилась возможность обсуждать государство как инвестора в инфраструктуру, технологии и образование, не превращая его при этом в всепоглощающего собственника и регулятора. Бюджетная стабилизация по‑прежнему необходима, но реалистичнее рассматривать её как задачу нескольких лет, а не первого года перехода.

Пятая точка — расширенная география деловых контактов. В условиях ограничений российский бизнес — и государственный, и частный — усилил связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но эти каналы могут стать платформой для более равноправного сотрудничества в будущем, при смене внешнеполитических и экономических приоритетов.

Все эти возможности — дополнение к главной задаче, а не её замена: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми экономиками остаётся ключевым условием реальной диверсификации.

Важная общая черта: ни одна из этих точек опоры не работает автоматически и не даёт эффекта, будучи использована изолированно. Каждая требует одновременно правовых, институциональных и политических изменений и несёт риск перерождения в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в стагфляцию, запертый капитал без защиты — в омертвлённые активы, локализация без конкуренции — в монополизм, активное государство без контроля — в новую ренту. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать, что рынок всё обработает сам. Необходимы конкретные условия, при которых заложенный потенциал действительно заработает.

Есть ещё одно измерение, которое нельзя игнорировать. Экономическое восстановление — не только техническая задача. Его политический итог определят не элиты и не активные меньшинства, а широкие слои населения, чьё благополучие зависит от стабильных цен, доступной работы и предсказуемости повседневной жизни. Это люди без выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любым серьёзным сбоям привычного порядка. Именно они формируют основу повседневной легитимности, и именно по их ощущению перемен новый порядок будет получать или терять поддержку.

Важно точнее понять, кого можно считать «бенефициарами военной экономики». Речь не о тех, кто был напрямую заинтересован в продолжении конфликта и зарабатывал на нём, а о более широких социальных группах, чьи доходы и занятость зависят от сложившейся структуры экономики и которые в переходный период столкнутся с особыми рисками.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту. Их благосостояние напрямую привязано к военным выплатам и надбавкам, которые после окончания боевых действий могут сократиться быстро и ощутимо. По косвенным оценкам, речь может идти о миллионах людей.

Вторая группа — работники оборонных предприятий и связанных производств. Это несколько миллионов человек, а с семьями — десятки миллионов. Их занятость опирается на оборонный заказ, но многие обладают серьёзными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могли бы быть востребованы в гражданских отраслях.

Третья группа — владельцы и сотрудники гражданских производств, для которых после ухода зарубежных компаний открылись новые ниши. Это включает часть промышленности, внутренний туризм, общественное питание и другие услуги, спрос на которые вырос в условиях международной изоляции. Называть этих людей «выгодоприобретателями войны» некорректно: они решали задачу выживания в новых обстоятельствах и накопили опыт, который в переходный период может стать ресурсом.

Четвёртая группа — предприниматели, выстроившие параллельную логистику и схемы обхода ограничений, позволявшие российским производителям продолжать работу. Здесь напрашивается аналогия с 1990‑ми годами, когда возник челночный бизнес и целые отрасли, обслуживавшие бартер и взаимозачёты. Это высокорискованная и часто полулегальная деятельность, дававшая значительные доходы. В здоровой правовой среде эти навыки могут быть перенаправлены в сторону легального бизнеса и развития, как это отчасти происходило при легализации предпринимательства в начале 2000‑х.

Достоверных оценок численности третьей и четвёртой групп нет, но можно предположить, что суммарно во всех описанных слоях, вместе с членами семей, не менее нескольких десятков миллионов человек.

Главный политэкономический риск переходного периода состоит в том, что если большинство ощутит его как время падения доходов, ускорения инфляции и роста хаоса, то демократизация будет ассоциироваться с режимом, принёсшим меньшинству свободу, а большинству — неопределённость и обнищание. Именно так для многих запомнились 1990‑е, и именно это подпитывает ностальгию по «порядку».

Это не означает, что ради лояльности этих групп нужно отказываться от реформ. Это означает, что реформы необходимо проектировать с учётом того, как они воспринимаются конкретными людьми, и что у разных «бенефициаров» военной экономики — разные страхи, ожидания и запросы, требующие различного подхода.