Имена всех героев изменены из соображений безопасности.
«Я установила „Макс“ один раз, чтобы узнать результаты олимпиады — и сразу удалила»
Марина, 17 лет, Владимир
За последний год интернет‑ограничения стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно от того, что непонятно, какие сайты и сервисы заблокируют следующими и как это отразится на жизни. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой базовой частью жизни, как для подростков. Вводя новые ограничения, они сами подрывают свой авторитет в глазах молодежи.
Блокировки напрямую влияют на повседневность. Когда приходят уведомления о воздушной опасности, мобильный интернет на улице перестает работать — невозможно ни с кем связаться. Я пользуюсь альтернативным приложением для обмена сообщениями, которое работает на улице без дополнительной настройки, но на устройствах Apple такие аккаунты отмечаются как потенциально небезопасные, и это пугает.
Приходится постоянно включать и выключать VPN: включить, чтобы открыть одну соцсеть, затем отключить, чтобы зайти во «ВКонтакте», потом снова включить для видеоплатформы. Это бесконечное переключение очень раздражает. К тому же начинают блокировать сами VPN‑сервисы, и приходится все время искать новые варианты.
Блокировки видеоплатформы, на которой я выросла и которую считаю главным источником информации, тоже сильно ударили по ощущению нормальной жизни. Когда её стали замедлять, казалось, будто отнимают важную часть меня. Тем не менее я продолжаю получать оттуда информацию — а также из каналов в мессенджерах.
Проблемы возникают и с музыкальными сервисами. Речь не только о приложениях, но и о самих треках: из‑за законов многие композиции исчезают, и приходится искать их аналоги в других приложениях. Раньше я слушала музыку в одном популярном российском сервисе, а теперь вынуждена открывать иностранные площадки или искать способы оплатить подписку зарубежных сервисов.
Иногда ограничения мешают учебе — особенно когда интернет работает только по «белым спискам» разрешенных сайтов. Бывало, что не открывался даже учебный ресурс с заданиями к экзаменам.
Сильнее всего задело блокирование популярной игры Roblox. Многие тогда просто не понимали, как обойти ограничение, и это было особенно обидно: для меня игра была важным пространством социализации. Там я нашла друзей, а после блокировки нам пришлось перенести общение в мессенджеры. Даже с VPN Roblox у меня до сих пор работает плохо.
При этом серьезных проблем с доступом к информации у меня пока нет — в целом удается посмотреть все, что нужно. Не создается впечатления, что медиаполе стало полностью закрытым. Напротив, кажется, что в зарубежных соцсетях сейчас даже больше общения с людьми из других стран. Если в 2022–2023 годах российская аудитория была в основном замкнута сама на себе, то теперь я вижу гораздо больше контента, например, из Франции и Нидерландов. Возможно, потому что люди стали активнее искать именно зарубежные ролики и блоги. Сначала было много взаимного непонимания, а теперь больше разговоров о мире и попыток наладить коммуникацию.
Для моего поколения обход блокировок — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и не хотят переходить на государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, где будем общаться, если заблокируют вообще всё, доходило до идей вроде общения через Pinterest. У старших по‑другому: им проще уйти в доступный официальный сервис, чем разбираться с обходами.
Не думаю, что мое окружение готово участвовать в акциях против блокировок. Обсуждать можно, но переход к действиям — это уже другой уровень: возникает страх за собственную безопасность. Пока это только разговоры, ощущение опасности не такое сильное.
В школе нас не заставляют переходить на государственный мессенджер «Макс», но есть опасение, что давление появится при поступлении в вуз. Однажды я уже устанавливала это приложение только ради результатов олимпиады: вписала там вымышленную фамилию, запретила доступ к контактам и сразу после этого удалила. Если снова придется им пользоваться, постараюсь минимизировать объем реальных данных. Внутри все равно не покидает ощущение небезопасности из‑за постоянных разговоров о возможной слежке.
Надеюсь, что в будущем часть блокировок все же снимут, но, глядя на то, что происходит, кажется, что ограничения будут только ужесточаться. Обсуждают новые запреты и даже возможность почти полной блокировки VPN. Есть ощущение, что искать обходные пути станет намного сложнее. Если так и произойдет, я, наверное, перейду на «ВКонтакте» или обычные SMS, начну пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я смогу адаптироваться.
Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за новостями и за тем, что происходит в мире, смотреть разные авторские проекты, образовательные видео и репортажи. Мне кажется, даже в текущих условиях можно реализоваться в профессии, потому что есть направления журналистики, не связанные с политикой.
При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родине. Наверное, я задумаюсь о переезде только в случае какого‑то глобального конфликта или совсем резких перемен. Сейчас таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но смогу к ней приспособиться. И для меня важно иметь возможность об этом говорить — обычно такой возможности нет.
«Моим друзьям не до политики — кажется, что все это „не про нас“»
Алексей, 17 лет, Гатчина, Ленинградская область
Сейчас вся моя онлайн‑жизнь сосредоточена в одном популярном мессенджере: там и новости, и друзья, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую, что полностью отрезан от интернета, потому что все — и школьники, и учителя, и родители — научились обходить блокировки. Это стало частью ежедневной рутины. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока до этого не дошло.
Тем не менее ограничения ощущаются постоянно. Чтобы просто послушать музыку на заблокированном сервисе, мне приходится сначала включить один сервер, затем другой. А когда нужно зайти в банковское приложение, VPN приходится полностью отключать — оно с ним не работает. В итоге ты все время «дергаешься» между настройками.
С учебой тоже непросто. В городе почти каждый день отключают мобильный интернет — и тогда, например, не работает электронный дневник, потому что он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки в школьных чатах в мессенджере, там же смотрим расписание — но когда он работает с перебоями, это тоже становится проблемой. В результате можно легко получить плохую оценку просто потому, что не знал задание.
Особенно абсурдным кажутся официальные объяснения блокировок. Говорят, будто это делается ради борьбы с мошенниками и для безопасности. Но потом в новостях же пишут, что мошенники активно действуют и в «разрешенных» сервисах. В чем тогда смысл? Местные чиновники могут заявить что‑то вроде: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы, поэтому у нас не будет свободного интернета». Искренне непонятно, какая связь.
С одной стороны, ко всему привыкаешь, и реакция постепенно притупляется. С другой — бесит, что нужно включать целую цепочку VPN и прокси, чтобы просто написать кому‑то или поиграть.
Иногда накрывает чувство, что нас постепенно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, и теперь связаться с ним стало намного сложнее. В такие моменты чувствуешь уже не просто неудобства, а именно изоляцию.
Я слышал о призывах выйти на акции протеста против блокировок, но сам участвовать не планировал. Думаю, многие в итоге испугались, и ничего заметного не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в голосовых чатах, играют, общаются — им не до политики. В целом есть ощущение, что все происходящее «не про нас».
Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу просто поступить в какой‑нибудь вуз. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий: есть риск не пройти по конкурсу. После учебы собираюсь работать и зарабатывать, скорее всего не по специальности — хочу идти в бизнес, с опорой на личные связи.
Раньше я думал о переезде, например, в США. Сейчас максимум рассматриваю Беларусь — это проще и дешевле. Но в целом я бы предпочел остаться в России: здесь родной язык, знакомые люди, понятная среда. За границей сложнее адаптироваться. Наверное, я всерьез задумаюсь уехать только если возникнут ограничения лично для меня, вроде статуса «иностранного агента» или чего‑то подобного.
За последний год, по ощущениям, в стране стало только хуже, и дальше, вероятно, будет жестче, пока не произойдет что‑то серьезное — «сверху» или «снизу». Люди вроде недовольны, обсуждают происходящее, но до действий дело почти не доходит. И я их понимаю: всем страшно.
Если представить, что полностью перестанут работать VPN и любые обходы, моя жизнь изменится радикально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, скорее всего, и к этому со временем как‑то привыкнем.
«Думаешь не об учебе, а о том, как вообще добраться до нужной информации»
Елизавета, 16 лет, Москва
Для моего круга общения мессенджеры и другие онлайн‑сервисы — это уже не что‑то дополнительное, а минимальный набор, которым все пользуются каждый день. Поэтому очень неудобно, когда для того, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно постоянно что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.
Эмоционально всё это в первую очередь раздражает, но еще вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации в России и про интернет, становится странно от мысли, что где‑то в мире люди даже не знают, что такое VPN и почему его нужно включать для каждого отдельного приложения.
За последний год стало заметно хуже. Особенно это ощущается, когда отключают интернет на улице. Иногда перестает работать вообще все: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. На любые действия уходит гораздо больше времени, чем раньше. VPN и прокси не всегда подключаются с первого раза, приходится искать обходные варианты — например, переходить во «ВКонтакте» или другие сети. Но не у всех, с кем я общаюсь, есть аккаунты где‑то еще, кроме одного мессенджера. Когда я ухожу из дома, наше привычное общение часто просто ломается.
Даже обходные инструменты — VPN, прокси, сторонние приложения — работают нестабильно. Бывает, что есть буквально лишняя минутка, чтобы что‑то сделать: начинаю подключаться, а ничего не работает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.
При этом само включение VPN уже превратилось в автоматическое действие. У меня он запускается в один клик, без входа в приложение, и я даже не замечаю, как это делаю. Для мессенджера появились отдельные прокси и серверы, поэтому схема всегда одна: сначала проверяю, работает ли выбранный прокси, если нет — отключаю и включаю VPN.
Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Например, мы с подругой играли в Brawl Stars, и её тоже отключили. На телефоне я специально прописала альтернативный DNS‑сервер, и теперь, если хочется поиграть, по привычке захожу в настройки, включаю его — и только потом запускаю игру.
Учебе ограничения мешают очень сильно. На крупнейшей видеоплатформе — огромное количество обучающих роликов. Я занимаюсь обществознанием и английским для олимпиад и часто включаю лекции фоном. Обычно делаю это на планшете, а там видео либо загружается очень долго, либо не запускается вообще. В итоге приходится думать не о том, что изучаешь, а о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских платформах просто нет многих материалов, которые мне нужны.
Из развлечений я смотрю блоги о путешествиях и трансляции американского хоккея. Раньше не было нормальных русскоязычных эфиров, только записи. Сейчас появляются энтузиасты, которые перехватывают трансляции и переводят их, так что хоть с задержкой, но смотреть можно.
Молодые люди в целом гораздо лучше разбираются в обходе блокировок, чем взрослые, но многое зависит от человека и его мотивации. Людям старшего возраста бывает трудно даже с базовыми настройками телефона, не говоря уже о прокси. Мои родители, например, сами не особо хотят этим заниматься: мама просит меня — я ей ставлю VPN и объясняю, как им пользоваться. Среди моих ровесников практически все уже знают, как обходить ограничения: кто‑то программирует и настраивает себе собственные решения, кто‑то просто спрашивает советы у друзей. Взрослые часто не хотят тратить силы на это и, если им нужна информация, обращаются за помощью к детям.
Если завтра перестанет работать вообще всё, это будет как страшный сон. Я даже не представляю, как смогу общаться с некоторыми людьми, если все привычные каналы связи исчезнут. С кем‑то из соседних стран еще можно будет придумать альтернативы, но как общаться с друзьями из, скажем, Англии — непонятно.
Сложно сказать, станет ли дальше тяжелее обходить ограничения. С одной стороны, власти могут заблокировать еще больше сервисов, и тогда, конечно, будет сложнее. С другой — появляются новые техники обхода, о которых раньше мало кто думал. Например, прокси‑серверы стали массово использовать сравнительно недавно. Важно лишь, чтобы всегда были люди, которые придумывают новые решения.
Я слышала о протестах против блокировок в марте, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать. Нам еще учиться, многие собираются жить здесь и дальше. Есть страх, что один выход на улицу может закрыть кучу возможностей — и это очень пугает. Тем более когда видишь истории людей примерно твоего возраста, которые после акций вынуждены уезжать в другие страны и начинать всё с нуля. При этом ответственность перед семьей и забота о близких никуда не деваются.
Я задумываюсь о учебе за границей, но бакалавриат хотела бы закончить в России. Жить какое‑то время в другой стране мне интересно с детства: я много учила языки и хочу увидеть, как это — по‑настоящему жить по‑другому.
Хочется, чтобы в России решилась проблема со свободой доступа в интернет и в целом изменилась общая ситуация. Люди не могут относиться к войне спокойно, особенно когда туда уходят их близкие.
«Когда ни одна онлайн‑книга не открывается, приходится идти в библиотеку»
Анна, 18 лет, Санкт‑Петербург
Снаружи это может выглядеть как цепочка технических сбоев, но внутри всё воспринимается иначе. Формально говорят о каких‑то «внешних причинах» отключений, но по тому, какие ресурсы блокируются в первую очередь, становится понятно: задача в том, чтобы ограничить обсуждение проблем и критики. Иногда я просто ловлю себя на мысли: мне 18 лет, я взрослею, и совершенно неясно, куда дальше двигаться. Неужели через несколько лет мы действительно будем общаться записками или голубиной почтой? Потом возвращаешь себя к мысли, что все это когда‑нибудь должно закончиться.
В обычной жизни блокировки ощущаются очень сильно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов — они просто перестают работать. Выходишь гулять, включаешь музыку — и выясняется, что любимых треков в российском приложении просто нет. Чтобы их послушать, нужно включать VPN, открывать видеосервис, держать экран включенным. В результате я стала реже слушать некоторых исполнителей — путь до их музыки занял слишком много лишних действий.
С общением пока более‑менее удается справляться. С некоторыми знакомыми мы переписываемся уже во «ВКонтакте» — раньше я почти не пользовалась этой соцсетью, потому что не застала её «золотой век». Пришлось адаптироваться, хотя сама платформа мне не особо близка: каждый раз заходишь — а в ленте всплывает странный, иногда жесткий контент.
Ограничения влияют и на учебу. На уроках литературы мы часто пользуемся электронными книгами, но нередко оказывается, что ни одна онлайн‑версия не открывается. Тогда приходится идти в библиотеку и искать печатные экземпляры — это сильно замедляет процесс. Доступ к отдельным учебным материалам стал гораздо сложнее.
Сильно пострадали и онлайн‑занятия. Наши преподаватели раньше часто бесплатно занимались с учениками дистанционно — через тот же мессенджер. В какой‑то момент все это развалилось: созвоны срывались, никто не понимал, через что теперь выходить на связь. Каждую неделю — новый сервис, какие‑то малоизвестные мессенджеры, непонятно, что скачивать. В итоге у нас три параллельных чата: в мессенджере, в WhatsApp и во «ВКонтакте». И ты каждый раз пытаешься понять, какой из них сегодня вообще работает, чтобы просто узнать домашнее или подтвердить, состоится ли занятие.
Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда получила список обязательной литературы, почти ничего не смогла найти в электронном виде. Это в основном зарубежные теоретики XX века, их нет ни в популярных российских онлайн‑библиотеках, ни в других легальных сервисах. Найти книги можно на маркетплейсах или у частных продавцов, но по завышенным ценам. Недавно стало известно, что из продажи могут убрать некоторые современные зарубежные романы, которые я как раз собиралась прочитать. В итоге даже не понятно, успею ли купить их вовремя.
Чаще всего я смотрю видео на крупнейшей международной платформе. Следила за выступлениями комиков — и кажется, что у них сейчас только два пути: либо они уезжают и получают ярлыки от властей, либо переходят на российские аналоги, которые я принципиально не смотрю. Для меня те, кто туда ушел, будто исчезли.
У моих ровесников с обходом блокировок проблем почти нет. Кажется, что те, кто младше, разбираются даже лучше. Когда в 2022 году ограничили один из популярных видеосервисов, нужно было ставить специальные модификации — и я слышала, как ребята младших классов спокойно это делали. Мы, в свою очередь, часто помогаем старшим: устанавливаем преподавателям VPN, объясняем, как им пользоваться. Им это дается тяжело — почти все нужно показывать буквально по шагам.
У меня самой сначала был один популярный бесплатный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я потерялась в городе: не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось спуститься в метро, чтобы поймать Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес. Скачивала новые VPN — они держались какое‑то время, а потом тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которую я делю с родителями, и она пока работает, но серверы все равно приходится регулярно переключать.
Самое неприятное — это постоянное напряжение из‑за базовых вещей. Несколько лет назад я не могла представить, что телефон может в любой момент превратиться в «кирпич». Теперь тревожит мысль, что однажды могут отключить вообще всё.
Если VPN полностью перестанет работать, я даже не знаю, что делать. Контент, который я получаю благодаря ему, уже составляет большую часть моей жизни. И это касается не только подростков, а вообще всех: это возможность общаться, смотреть, как живут другие люди, что они думают, понимать, что происходит в мире. Без этого остаешься в маленьком замкнутом круге — дом, учеба и снова дом.
Если все же случится полная изоляция, скорее всего многие уйдут во «ВКонтакте». Главное, чтобы это не превратилось в ситуацию, когда единственный доступный канал — государственный мессенджер. Это уже кажется крайним сценарием.
В марте я слышала о протестах против ограничений доступа к интернету. Учительница сразу сказала, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться просто как способ выяснить, кто выйдет на улицу и кого стоит «отметить». Большинство в моем окружении — несовершеннолетние, поэтому никто не готов участвовать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — именно из‑за соображений безопасности, хотя иногда очень хочется выразить свое несогласие. Каждый день слышу недовольство людей, но кажется, что они настолько привыкли к происходящему, что уже не верят, будто протест может что‑то изменить.
Среди моих ровесников много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу фразы вроде «опять эти либералы», «слишком „продвинуто“» — и это говорят подростки. Я каждый раз теряюсь и не понимаю, это влияние семьи или просто усталость, которая превращается в цинизм и ненависть. В своей позиции я уверена: есть базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда вступаю в споры, но нечасто — видно, что многие уже не готовы менять мнение. Их аргументы кажутся слабыми, и от этого особенно грустно: ощущение, что людям навязали картину мира, и они не хотят или не могут увидеть, как все устроено на самом деле.
Про будущее думать очень тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь провела в одном городе, в одной школе, среди одних и тех же людей. Сейчас постоянно думаю, стоит ли рисковать и уезжать. Спросить совета у взрослых тоже сложно: они жили в другое время и сами не понимают, что посоветовать нам.
О учебе за границей думаю практически каждый день. Причина не только в блокировках, но и в общем ощущении ограниченности: цензура фильмов и книг, запреты концертов, ярлыки, которые навешивают на людей. Постоянно кажется, что тебе не дают увидеть полную картину — что‑то скрывают. При этом трудно представить себя одной в чужой стране. Иногда кажется, что эмиграция — единственный разумный путь, а иногда — что это просто романтизированная картинка о том, что «где‑то там лучше».
Я помню, как в 2022 году спорила со всеми в чатах — было очень тяжело от осознания происходящего. Тогда казалось, что никто вокруг этого не хочет, как и я. Сейчас, после множества разговоров с разными людьми, я уже так не думаю. И это чувство все сильнее перевешивает то хорошее, что я люблю здесь, в этой стране.
«Я закинул задание в нейросеть — и VPN отвалился посреди решения»
Егор, 16 лет, Москва
Сам по себе факт постоянного использования VPN у меня уже не вызывает сильных эмоций. Это длится давно и воспринимается как нечто привычное. Но в повседневной жизни, конечно, мешает: VPN то не работает, то его каждый раз нужно включать и выключать, потому что зарубежные сайты без него не открываются, а многие российские, наоборот, недоступны с включенным VPN.
С учебой из‑за блокировок серьезных сбоев пока не было. Самый показательный случай произошел недавно: я списывал работу по информатике и отправил задание в нейросеть. Она начала отвечать, но не успела выдать код — в этот момент отключился VPN, и соединение оборвалось. Пришлось в спешке переключаться на другую нейросеть, которая еще работала без VPN. Иногда бывали проблемы со связью с репетиторами, но случалось, что я и сам этим пользовался: делал вид, что мессенджер не работает, и просто игнорировал сообщения.
Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен видеосервис: и для учебы, и для сериалов и фильмов. Недавно начал пересматривать всю франшизу о супергероях в хронологическом порядке. Иногда использую российские видеоплощадки, а иногда нахожу нужное через поиск в браузере. Периодически захожу и в иностранные соцсети с короткими роликами. Читать люблю меньше, но если и читаю, то либо бумажные книги, либо через российское приложение для электронных книг.
Из инструментов обхода я использую только VPN. Кто‑то из друзей ставит себе отдельные версии мессенджеров, которые якобы работают без него, но я пока не пробовал.
Кажется, что блокировки в основном обходят именно молодые. Кому‑то нужно поддерживать связь с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в соцсетях и на интернет‑платформах. Сейчас без VPN почти никуда не зайдешь и ничего не сделаешь — разве что поиграешь в некоторые игры.
Что будет дальше, я не знаю. Недавно писали, будто власти думают немного ослабить ограничения на один из мессенджеров, потому что люди сильно недовольны. Мне вообще кажется, что это не тот сервис, через который прямым текстом «подрывают» государственные ценности.
О митингах против блокировок я не слышал, и, насколько знаю, мои друзья тоже. Да и вряд ли я пошел бы. Во‑первых, родители просто не отпустили бы. Во‑вторых, мне это не особенно интересно, и кажется, что мой голос там ничего не изменит. И вообще странно выходить на улицу именно из‑за блокировки одного мессенджера, когда есть проблемы куда серьезнее. Хотя, возможно, действительно надо с чего‑то начинать.
Политика меня в целом не привлекает. Я читал, что равнодушие к политике — это плохо, но честно: мне всегда было все равно. Смотришь, как политики спорят, кричат друг на друга, обливают оппонентов водой — и не понимаешь, к чему это все. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не пришло к крайностям, как в самых жестких диктатурах. Но лично мне этим заниматься не хочется. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и чувствую, что политика — самая слабая моя тема.
В будущем хочу заняться бизнесом — решил так еще в детстве, глядя на дедушку‑предпринимателя. До сих пор думаю так же. Насколько сейчас вообще легко вести бизнес в России, я глубоко не изучал: всё зависит от сферы, в каких‑то нишах уже огромная конкуренция.
Блокировки, как мне кажется, по‑разному влияют на бизнес. Где‑то даже позитивно. Когда уходят крупные международные бренды, появляются окна возможностей для местных компаний. Другое дело, получится ли ими воспользоваться — это уже зависит от людей.
Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных площадках и приложениях, конечно, тяжело. Жить с мыслью, что в любой момент твоя деятельность может просто обнулиться из‑за очередной блокировки, — совсем некомфортно.
О том, чтобы уехать, я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал за границей, постоянно ловил себя на ощущении, что во многих вещах местные города уступают Москве: у нас можно заказать доставку глубоко ночью, инфраструктура развитая, многие районы кажутся безопаснее европейских. Плюс другой менталитет, другие люди. А здесь я родился, здесь мои знакомые и родственники. И, по‑моему, Москва просто очень красивая. Поэтому я не хотел бы жить где‑то еще.
«Это было ожидаемо, но все равно выглядит как абсурд»
Ирина, 17 лет, Санкт‑Петербург
Я начала интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестов после ареста оппозиционного политика. Старший брат рассказал мне много о происходящем, я стала следить за новостями и разбираться. Когда началась война, поток ужасных, абсурдных и тяжелых новостей стал таким, что в какой‑то момент я поняла: если продолжу это читать без остановки, просто уничтожу себя изнутри. Примерно тогда мне диагностировали тяжелую депрессию.
Эмоции по поводу решений государства у меня в значительной степени выгорели еще пару лет назад. Я ушла в своего рода информационное затворничество: стараюсь меньше тратить силы на переживания по поводу того, на что повлиять не могу.
Текущие блокировки вызывают у меня скорее нервный смех. С одной стороны, все это было ожидаемо, с другой — выглядит как чистый абсурд. Мне 17, и я — человек, который буквально вырос в интернете. Году в семь, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь связана с приложениями и соцсетями, которые сейчас последовательно ограничивают: мессенджеры, видеоплатформы, игровые сервисы. Блокируют даже шахматные сайты — и ты невольно задаешься вопросом: кому мешают шахматы?
Последние годы мессенджером пользуются все вокруг — и мои родители, и бабушка. Брат живет в другой стране, и раньше мы могли свободно созваниваться по мессенджеру или через другие знакомые сервисы. Сейчас приходится искать обходные пути, подключать прокси, модифицированные версии приложений, DNS‑серверы. Парадокс в том, что многие такие решения сами собирают и передают данные, но при этом всё равно кажутся безопаснее, чем некоторые государственные платформы.
Несколько лет назад я даже не знала, что такое прокси и DNS, а сейчас привычка постоянно их включать и выключать выработалась до автоматизма. На ноутбуке у меня установлена отдельная программа, которая перенаправляет трафик видеосервисов и игровых чатов в обход российских серверов.
Ограничения мешают и учиться, и отдыхать. Раньше у нас классный чат был в мессенджере, теперь все перенесли во «ВКонтакте». С репетиторами мы созванивались в Discord, потом это стало невозможно, пришлось искать альтернативу. Zoom еще как‑то держится, а вот «Яндекс Телемост», по моему опыту, годится разве что для редких звонков: всё жутко лагает, заниматься полноценно практически нельзя. Блокировка сервиса Canva, где я делала презентации, стала отдельной проблемой: долго не понимала, на что переходить. Сейчас делаю презентации в Google.
Развлекательного контента в жизни стало меньше — я заканчиваю 11‑й класс и много готовлюсь к экзаменам. Но всё равно иногда с утра листаю короткие видео, чтобы проснуться: для этого нужен отдельный обходной клиент. Вечером могу включить ролик на видеоплатформе — для этого использую специальную программу. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, мне нужен VPN.
Вообще, для моих ровесников умение обходить блокировки — это уже то же самое, что уметь пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета просто недоступна. Даже родители постепенно разбираются, хотя многим взрослым откровенно лень. Им проще смириться с посредственными аналогами.
Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах. Слишком много западных сервисов ещё можно ограничить. Смотрится это так, будто кто‑то просто вошел во вкус и продолжает придумывать новые способы усложнить жизнь гражданам. Не уверена, что именно это главная цель, но ощущается всё именно так.
Я слышала о молодежном движении, которое призывало выходить на акции против блокировок. Честно говоря, лично к нему отношусь с недоверием: там говорили о согласованных митингах, которые на деле не были согласованы. Выглядело это сомнительно. Но на их фоне активизировались и другие инициативы, в том числе попытки официально согласовать акции, — и это уже важно, даже если в итоге мероприятия срываются.
Мы с друзьями планировали пойти на акцию в апреле, но в итоге всё запуталось: что‑то не согласовали, даты переносили, были сообщения о большом количестве силовиков. Я вообще сомневаюсь, что у нас можно честно согласовать подобное мероприятие. Но сам факт попыток важен — это хоть какое‑то проявление гражданской активности. Если бы все прошло нормально, мы, скорее всего, все равно попытались бы прийти.
Я сама придерживаюсь либеральных взглядов, так же мой партнер и большинство друзей. Это не столько «интерес к политике», сколько желание сделать хоть что‑то. Понимая, что один митинг вряд ли всё изменит, хочется хотя бы обозначить свою позицию.
Будущего в России я, честно говоря, для себя не вижу. Очень люблю страну, культуру, язык, менталитет — всё, кроме власти. Но понимаю, что если ничего не начнет меняться в ближайшее время, выстроить здесь нормальную жизнь не получится. Я не хочу жертвовать своим будущим только ради того, что люблю это место. Одна я всё равно ничего не изменю, а у людей здесь очень высокие риски: митинг в России — это совсем не то же самое, что митинг в Европе.
План такой: поехать в магистратуру в Европу, пожить там какое‑то время, а если в России ситуация не изменится — возможно, остаться. Чтобы я захотела вернуться, должна смениться политическая конфигурация. Я бы не стала называть происходящее «полным тоталитаризмом», как самые радикальные критики, но мы явно движемся от авторитаризма в более жесткую сторону.
Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова. Не бояться просто обняться с подругой на улице, не опасаясь, что кто‑то воспримет это как «пропаганду неправильных ценностей». Все это сильно бьет по психике, которая у меня и так не в лучшем состоянии.
Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя должна думать о будущем. Я в состоянии морального выгорания и не чувствую больше никакой безопасности. Хотелось бы уехать, но такой возможности нет. Иногда кажется, что проще выйти с плакатом и сесть в тюрьму — будто это даже понятнее, чем жить в постоянном напряжении. Стараюсь отгонять эти мысли, но больше всего надеюсь, что изменения всё‑таки начнутся. Что людям станет важно искать и читать достоверную информацию, что они перестанут полностью доверять пропаганде. Мне хочется этому процессу помочь — хотя бы тем, что мы продолжаем говорить о своём опыте.
